Концепция счастья у ХлебниковаКорнелия ИчинУтопия Хлебникова и замысел “идеального государства” у Платона1История размышлений об идеальном государстве и попыток дать хотя бы его основные контуры, как справедливо полагает И. Шафаревич в своей книге Социализм как явление мировой истории, начинается с двух книг Платона — Государство и Законы.1 Концепцию Платона Шафаревич определяет как „хилиастический социализм”;2 с этим мнением соглашается М. Эпштейн, ведущий свои исследования к выводу о том, что платоновское учение “грандиозно” и „буквально” воплотилось именно в коммунистической России.3 Нет сомнения, что с указанными сочинениями Платона ознакомились все русские утописты, мечтающие о переустройстве существующих государственных построений; поскольку кубофутуристами октябрьский переворот считался отправным пунктом для создания государства нового типа, к этим утопистам принадлежал и Хлебников. О его интересе к Платону пишет автор предисловия к Творениям поэта М. Поляков.4 Сам Хлебников одно из восьмистиший 1921 года начинает строчками Люди! Над нашим окном / В завтрашний день / Повесим ковер кумачевый, / Где были бы имена Платона и Пугачева; странное и загадочное сближение Платона с Пугачевым5 объяснялось тем, что оба они принадлежали к символике одного ряда людей, имена которых начинались на букву П.6 Далее следует указать, что платоновские понятия “государства” и законов у Хлебникова появляются чуть ли не чаще других слов, будучи, видимо, ключевыми символами хлебниковской философии. Основополагающим в этом отношении представляется пятистишие 1922 года:Участок — великая вещь!Это — место свиданьяМеня и государства.Государство напоминает,Что оно все еще существует!(Т–177)Из него следует, что поэтический субъект был прямым антагонистом государства. В Воззвании Председателей Земного Шара выявляется ряд определений и отдельных характеристик „государства-пространства” (Т–610, 611, 613), которому Хлебниковым четко противопоставлялось “государство времени”;7 государство времени, в свою очередь, требовало разработки законов времени, коими Хлебников занимался в ряде произведений. К сказанному необходимо добавить, что и платоновская, и хлебниковская утопии венчались идеей справедливости, как для государства в целом, так и для отдельного человека.8 Подчеркнем здесь и обращение в Государстве Сократа к Адиманту: „мы с тобой сейчас не поэты, а основатели государства” (Г–142); оно воспринимается как реминисценция из ряда поэтических и прозаических текстов Хлебникова. Наконец-то, двух мыслителей сближает и то обстоятельство, что оба они пытались внести личный вклад в дело построения задуманной ими утопии.Хлебников об этом повествует в очерке Октябрь на Неве, описывая “деятельность” Правительства Земного Шара, начиная с 22 октября 1917 года (Т–544); о том, что дело это кончилось плачевным образом, свидетельствуют последние стихи поэта, в особенности стихотворение-завещание Еще раз, еще раз. К такому же итогу привели соответствующие начинания Платона, о чем достаточно аргументов можно найти в письмах Платона к тирану Дионисию Младшему из Сиракуз.9 2В Государстве одной из добродетелей, на которых покоится идеальное государственное устройство (наряду с “мудростью”, “мужественностью” и “справедливостью”) выделена “рассудительность” (Г–198), чем подчеркивался его разумный характер, рассчитанный на итоговую цель пользы и выгоды. Счастье в такой модели государства понималось обобщенным: счастливыми должны быть не только тот или иной слой населения, но государство в целом (Г–188-189). Хлебников как бы принял к сведению эти рассуждения, относящиеся, в частности, к пониманию государства пространства, и стал обосновывать совсем другое, а именно государство времени. Для этого он должен был отвергнуть закон всемирного тяготения (Т–175), разобрать (в вещаниях Зангези) часы человечества и вновь перечесть все времена (Т–496); в Скуфье скифа сообщалось, что на большом заборе около моря можно прочитать об открытии государства времени в близком будущем (Т–541), в Трубе марсиан авторы проекта о создании государства времени прямо названы богами (Т–602). Положения эти были резко полемичными по отношению к открытиям людей прошлого (в том числе и по отношению к платоновской модели), поэтому утопист Хлебников мог опереться лишь на молодых, юношей; свою утопию он так и определил — государством молодежи (Т–603).10 С другой стороны, Хлебников доказывал, что чистые законы времени учат, что все относительно (Т–640); это утверждение, а также ряд его метафорических обозначений типа новое государство — это луч человечества (Т–614), могли кое-кого из молодых ввести в заблуждение, а то и возбудить в нем сомнения касательно настоящего и будущего земного шара в хлебниковской версии. По этой причине он предостерегал молодых, что законов бояться не надо (Т–151), ибо они являются делом самого юношества.11 Хлебниковым определена также конечная цель его утопических построений: речь идет об объединении людей пещеры, деревни, племени и государства в один разумный шар (Т–621), объединении лучших умов человечества — верховного совета Воинов Разума (Т–617). Подобное неожиданное сближение с концепцией Платона (верховодящая идея Разума) объяснялась обстоятельствами советского государства, вступающего из фантастического периода гражданской войны в более “разумный” фазис НЭПа.12 Концепция счастья у Хлебникова также уходит в сторону от размышлений Платона: для него счастливы лишь те, кто не знает разлуки с природой, то есть те, кто не отличает мира человека от мира зверей и растений (в Утесе из будущего — Т–567).Согласно Платону, идеальное государство должно быть “эллинским” (“эллинское” в роли объединяющего начала — Г–249). Хлебников подобного определения не давал, однако он на протяжении всего творчества из массы народов и государств выделял русских и Россию, возможную предводительницу будущего звездного человечества. К этому восходили его строки о Лобачевском (который будет с свободой на “ты”, в “пространстве” которого шествуют творяне — Т–58, 281), его упоение Волгой (единой, текущей через невод человека и камней — Т–378), его ода русскому воину (ср. также его “клятву”: отстоять русскую породу ценой жизни, ценой смерти, ценой всего — Т–187, 185), его мифическая тоска по России — завете морского дна (Т–389).13 В пятой книге Государства лишь задан вопрос о том, возможно ли и среди людей осуществить такую же общность, как у других живых существ (Г–244), причем Платон имел в виду “преимущество” стадного и роевого образа жизни. Ответа на вопрос не последовало, наверное потому, что более обстоятельный разбор этой проблемы древнегреческий мыслитель считал делом не “человеческим”, а “божественным”. Хлебников в этой связи вполне откровеннен: он не видел различия между человеческим видом и животными видами и даже стоял за распространение на благородные животные виды заповеди и ее действия„ люби ближнего, как самого себя” (Т–577). Поэтому в Зангези с самого начала слышатся слова птичьего языка (Т–473 и др.), который главный герой понимает; в Чертике камни соответственно изучают Канта (Т–392), в Трубе марсиан авторы воззвания приглашают молодежь в страну, где говорят деревья, ‹...› где время цветет как черемуха (Т–603), в зарисовке закона качели сказано, что владыками земли быть то носорогу, то человеку (Т–76). Отсюда до сцен восстания вещей в Журавле (Т–187 и сл.) был только шаг.14 Как известно, Платон, вслед за общей античной тенденцией, не разделял мнение о необходимости “общности” разных возрастов. На его взгляд, граждане с “неполноценным” телом и душой достойны даже умерщвления (Г–178), а их дети должны жить „в недоступном, тайном месте” (Г–236). В Законах нет указанной ригористичности; в этом сочинении трое героев пытаются, в порядке серьезнейшего спора, „превозмочь нашу старость” (З–202) и чувствуют полное удовлетворение от их „разумного старческого развлечения” (З–220), однако и здесь указывается на отдельные ограничения в деятельности старших возрастов, — стражи законов, переступившие за семьдесят лет уже не могут занимать эту должность (З–205). Сколь ни странно, Хлебников в этом вопросе был рьяным последователем юного Платона. В воззвании 1916 года он требовал, чтобы возрасты разделились и жили отдельно (Т–602). Старшие, по его разумению, задерживали бег человечества и мешали клокочущему паровозу юности взять лежащую на ее пути гору (Т–604); они должны сдаться, пасть на лопатки в борьбе времен под нашим натиском дикарей (Т–603).15 В стихотворении Союзу молодежи читается вполне пренебрежительное: Смело вскочите на плечи старших поколений, / То, что они сделали, — только ступени (Т–149). О глупости возрастов старших и их общественных пороках Хлебников с нескрываемым ожесточением говорит и в Войне в мышеловке (Т–456), одном из его основополагающих текстов в философском отношении.Несколько сложнее обстоит дело с вопросом о “братстве” и “братских” отношениях в мирах Платона и Хлебникова. В Законах Афинянин заговорил о „братски родственных между собой” силах неба (З–452), но эта мысль осталась недоразвитой и даже затушеванной. Хлебников же об этом распространяется также мимоходом (говоря, к примеру, о “братстве” юного возраста в 1916 году — Т–605). Тем не менее, по-видимому, прав М. Поляков, относящий хлебниковские размышления о “братственном”, “научно построенном мире” к воздействию идей Н. Федорова16 , хотя и возможно другое, — что сам Федоров, создавая свою теорию о “воскрешении отцов”, делал это с оглядкой на Платона.3Бесспорно, самое странное впечатление от чтения Государства соотнесено с авторским мнением о роли поэзии и поэтов. Согласно Платону, поэзия — „подражательна”, вследствие чего ее „никоим образом нельзя допускать” (Г–389); поскольку подражательное начало способствует порче нравов, поэзия, сколь ни парадоксально, подлежит изгнанию из государства (Г–402). На взгляд Платона, поэты создают „призраки”, а не „подлинное бытие” (Г–396); подобное суровое осуждение относится даже к величайшим поэтам (Гесиоду, Гомеру и др.), творчество которых объявляется „лживым” (Г–141, 142, 143, 146, 149, 155). Платон выступает против „многоголосия”, “смешения ладов” (Г–165), его не удовлетворяют также мифы, ибо они не могут быть полезными для „будущих воинов”. Весьма показательно отрицательное отношение Платона к разным видам „сетований и жалоб”, плача, тоски; строчки такого характера он также вычеркивает у Гомера и остальных поэтов, подчеркивая при этом, что ненужные, страшные, пугающие обозначения вроде “Кокита”, “Стикса”, “покойников”, “усопших” и т.д. не являются пригодными, особенно для стражей-воинов; согласно Платону, Гомер недопустимо заставил богов „скорбеть” (Г–150, 151). К этому ряду следует причислить также последовательное мнение Платона о том, что поэтическому творению вредит также обилие смеха, поскольку приступ сильного смеха довольно часто сменяется потом „совсем иным настроением” (Г–152). Иными словами, Платон допускал только поэзию, польза которой очевидна (Г–405). В отсутствии полезного влияния упрекались Платоном не только поэты, но и прочие мастера, если они создавали „что-то безнравственное, разнузданное, низкое и безобразное” (Г–167).В Законах Платону на этот счет кое-что видится уже по-иному. Он продолжает утверждать, что поэт не должен творить ничего вопреки обычаям государства, справедливости, красоте и благу; в данной связи он говорит также о чем-то наподобие цензуры (З–253); характерно, что рассуждения законодателей относительно прекрасного, благого и справедливого ставятся им выше взглядов поэтов (З–312). Вместе с тем Платон пишет и совсем противоположное, — называя поэтов „божественным и вдохновенно поющим племенем” (З–132). Ключевой мыслью этого рода следует признать реплику Афинянина: „Пусть будет допущено это странное обстоятельство, что песнопения станут у нас законами” (З–251).Лозунг манифеста Пощечина общественному вкусу касательно затеи „сбросить с парохода современности” Пушкина и других русских классиков в какой-то мере соответствовал платоновской идее об изгнании поэтов (речь шла о “людях прошлого”). Близки к взглядам Платона также рассуждения Хлебникова об “узости” пределов русской словесности (Т–593). Однако, если древнегреческий мыслитель выступал против мифических начал, то Хлебников придерживается противоположного мнения, выдвигая “оптимизм” народной песни перед “пессимизмом” русских писателей, полагавших, что „русская жизнь есть ужас” (Т–590). Но, вступая в противоречие с Платоном, Хлебников все же думал о “пользе” сочинительства, в силу чего его лирическое “я” достаточно часто представлялось каким-то обобщенным поэтическим субъектом.17 Бросается в глаза также тот факт, что русский футурист в некотором роде обыгрывал точку зрения на эффект пользы в явлениях “горя” и “смеха”; в этой связи недаром в сюж
Комментариев нет:
Отправить комментарий